Воин кивнул в знак согласия.
— А как же ее видения, Совиные Глаза? Как мы узнаем, правду сказала она или нет?
— Подождем, — посоветовал шаман. — Подождем и посмотрим, будут ли у нее еще видения, предсказания. И каждый раз, когда у нее будет нечто подобное, ты должен приводить ее ко мне, чтобы я мог объяснить значение ее снов. Она ведь сама сказала, что зачастую даже не понимает многое из того, что видит во сне. И было бы опасно недооценить даже малейшую деталь ее видений, если они и впрямь предсказывают то, что должно произойти.
— Думаю, что в этом случае есть только один способ наказать мою непокорную жену, — заключил Ночной Ястреб. — Она будет заключена в хижине для женщин на целый месяц. Если она решила жить отдельно от меня и от племени, пусть будет так. Целый месяц она будет выключена из нашей жизни. Ни одному человеку не будет позволено ни заговорить с ней, ни взглянуть ей в лицо. Ей также будет запрещено разговаривать с кем бы то ни было в течение этого времени. Может, после этого она будет ценить наше общество гораздо больше, чем прежде.
Шаман улыбнулся в ответ.
— Мудрое решение, Ночной Ястреб, — согласился он. — Поскольку Пламя пренебрегла нами, теперь и мы в свою очередь пренебрежем ею. Она умная женщина и очень скоро поймет свою ошибку. Через месяц она будет умолять тебя о том, чтобы ты уделил ей хоть немного внимания.
Перед всем племенем было объявлено, какому наказанию будет подвергнута Пламя. Она испытала огромное унижение, но единственное, что утешало ее, что ни Маленькой Крольчихи, ни Кривой Стрелы на собрании не было — они все еще не вернулись в деревню после того, как заявили, что отправятся навестить сестру. Только гордость спасла девушку от того, чтобы рухнуть перед Ночным Ястребом на колени. Хотя, конечно, она понимала, что ей определили необычайно легкое наказание. Если бы она не носила ребенка, была уверена она, наказание было бы гораздо суровее.
Но провести целый месяц в хижине для женщин, целый месяц в полной изоляции! Она хотела бы поговорить с Сияющей Звездой, извиниться, объяснить все и попросить совета у подруги. Даже сейчас она сожалела о своем поступке и мечтала только об одном — вернуться в хижину к Ночному Ястребу и продолжать с ним совместную жизнь, какую они вели до ее побега. Она надеялась на его прощение, но простит ли он когда-нибудь? Смогут ли они снова жить как жили раньше? Сохранится ли между ними то чувство и понимание, которое было прежде, или она уничтожила их хрупкую любовь и доверие навсегда?
У Пламени было достаточно много времени, чтобы поразмышлять над этими вопросами на протяжении тех долгих дней, что медленно сменяли друг друга за время ее пребывания в хижине. Каждый последующий день казался длиннее, чем предыдущий, а когда на улице стало жарко, жарко также стало и внутри хижины. Единственным спасением от духоты для Пламени были ее короткие прогулки к реке и те периоды, когда племя кочевало по другим местам. Насколько раньше она не любила сниматься с места, свертывать и заново устанавливать хижину, настолько теперь это стало для нее почти единственным развлечением.
Правда, ее вынужденное одиночество имело и свои преимущества: за время своего пребывания в хижине она несколько раз становилась невольным свидетелем того, как рождаются дети. За время ее заточения несколько женщин произвели на свет младенцев. И хотя ни одна из них не разговаривала с ней, хотя все смотрели сквозь нее, будто ее не существовало вовсе, они не могли закрыть ее глаза и уши, и Пламя с интересом наблюдала за всем, что происходит вокруг. Она стала свидетельницей чуда рождения человека, свидетельницей той боли, которая это рождение сопровождала, и той радости, которой в конце концов все завершалось.
Радость, с которой женщины брали на руки своих детей, вызывала слезы на глазах Пламени и быстрое постукивание сердца от одной только мысли, что придет день, и она сможет так же, как и они, прижать к груди своего ребенка.
Теперь Пламя стала меньше бояться рождения ребенка, чем раньше. Она начала думать об этом как об обычной физиологической функции или как о завершении акта любви между мужем и женой и награде материнством. В конце концов самые наихудшие ее опасения сменились уверенностью в том, что, если все эти женщины сумели дать своим детям жизнь в таких условиях, она тоже сможет все это вынести. Разве не видела она во сне своего сына? Разве не предстал он перед ней здоровым и крепким малышом? Никакого сомнения, не надо бояться этого — даже в столь примитивных условиях, — если она еще верит в силу своих снов-предвидений.
Время текло очень медленно: в хижине для женщин Пламени совершенно нечем было заняться. Вот если бы она оказалась в своей хижине, у нее там сразу же нашлось бы столько дел! Здесь же ее столь откровенно игнорировали, что все имеющиеся обязанности распределяли между остальными женщинами. Пламя только стирала и латала свою одежду, которую Ночной Ястреб принес из их хижины, и готовила себе еду из мяса, которое он также продолжал приносить ей. Никаким другим способом индеец не желал признавать ее существования. Но так или иначе, он оставался ее мужем, и уже за это Пламя была ему благодарна. Не было никаких оснований опасаться того, что он может развестись с ней, и девушка жила надеждой, что когда срок ее пребывания в хижине для женщин подойдет к концу, он примет ее назад в свою хижину и в свою жизнь.
От нечего делать Пламя из остатков двух старых своих платьев, а также из кожи небольших зверьков, которых Ночной Ястреб приносил ей на ужин, начала шить одежду для своего будущего ребенка. Она очень тщательно выдубила кожу, пока та не стала мягкой как масло. И скоро рядом с ее циновкой уже стояли маленькие, отороченные мехом мокасинчики. Рядом с ними вскоре появились крохотные полотенца и пеленки. Работа облегчала боль в ее сердце, давала ей надежду и отвлекала от грустных мыслей.
Прошло почти три недели. Однажды ночью Пламя проснулась посреди ночи в холодном поту. Дрожа всем телом, она села на своей циновке, не зная, что делать: она боялась сказать кому-либо хоть слово, но боялась и не сказать. Даже если она соберет все свое мужество, чтобы рассказать о своем сне, кто будет ее слушать? Всем строго-настрого было приказано не обращать на нее никакого внимания. Но в глубине души Пламя чувствовала, что она не может, не имеет права умолчать о том, что ей снилось. На рассвете воины собирались отправиться в рейд, и, если она не предупредит их о том, что видела, жизни их может угрожать опасность. Правда, она далеко не все поняла из того, что видела, но и то малое, что она поняла, сильно напугало ее. Весь сон был наполнен кровью и насилием.
